. * * * Полпятого ночи. Понедельник. Фальшиво и плоско. Как будто бы ноты в голове у Бетховена. Плохо себе представляя механизм и органику чума, ем и сплю на рояле, словно я — волосатая Дума. От чума — к чуме, к Вальсингаму, к чертям, к черноте. Ермолов. Тифлис. Семь — в уме, два ноля — на листе. Черный конь е4 — половина шестого утра, газы, Припять. Пустырник. Равнодушное слово “вчера”. Мешковатый, одышливый страх из восьмой батареи. На кострах — то ль татары, то ль эллины, то ли евреи. Как писал таракан — хрусталем отольет одиночества. Но любовный роман — пострашнее любого доносчика. То ль распят соловей на глуши крестовины окна, то ли дождь в синеве, то ль, как клоп, убежала луна. Черным золотом — храбрость икон на глубинах природы, десятичный закон. И забытые Богом народы серой мышкой в серванте трещат, и скребутся, и просят. Я мой красный, серпастый махну на тебя, волчья осень. О, упрек — не укроп: переложишь — завоешь и сам. Черный бык-Перекоп от троянской стены — к небесам. Красный бык-Ким Ир-Сен — из пустого стола в сигареты. Монархист-клавесин — до рассвета, мой друг, до рассвета. Псиноокая стенка — пункт d7, совесть меда в квадрате. Бродский ли, Евтушенко — всё равно же ведь хватит кондратий. И кривая не вывезет, не спасет Ариаднина нить. Уезжай — чтоб вернуться и все письма зараз получить. сентябрь 1994 г. * * * И звездный Шостакович, и Малер у ручья, и я, не дописав, — все ждем звонка. Неделю. Другую. Но давно расколота свинья. И нервы на пределе. Зачем учились мы располагаться так, чтоб контуром свечи не овевало фаса? Какого дурака сваляет нам дурак из омерзительного фарса? Я — сиротливый бог из серых одеял. Меня кормил овсом космический орленок. Я слово позабыл, которое искал под Кунцевским районом. Смешливостью берез, фарфоровостью стен клянусь: всё объясню я четырех-языкой пещерной флейтой. И товарищ Ким Ир-Сен моей музыкою доволен останется весьма, поскольку Время — трал, поскольку Время — дождь над оловянной Сетунью. Об Ионеско я с березами беседую. На солнце ж я плюю: оно — не театрал. Я выйду из часов в убийственный рассвет, в ошибочный объем, в двусмысленную осень. И, плавничком скребя, всё просят, просят оси огромного грудного молока. сентябрь 1994 г. mihail_laptev - Запись № 884