. * * * И воспомнил Варлама Шаламова я, как враскачку он шел по Тверской, руки за спину круто заламывая, макинтош то и дело запахивая и авоськой плетеной размахивая с замороженной насмерть треской. С той поры, как впервой предо мною возник сей Летучий Голландец в людской толчее, с боку на бок со скрипом кренясь, почему-то все время являлся он мне в тот же час и на месте одном, где стоят Моссовет и на мерине князь и табачный ларек на углу. Что я видел: колеблемый ветром тростник иль сошедшую с места скалу? Это после уже, по прошествии лет, он прошел - и приятель спросил: "Знаешь - кто?" - и я долго смотрел ему вслед, как он шел по Тверской и мотал головой, точно лошадь по шею в траве луговой на исходе немыслимых сил. На винтах, на шарнирах, на слове честном, на пределе, на грани сознанья и тьмы - и мычит, и клекочет орлом, и хрустит, и хрустит, как кустарник в костре... Что я видел, скажите? Что видели мы? Воскрешение Лазаря? Дантову тень? Что нам явлено было? Бог весть. Но теперь - стоит мне перед сном произнесть: "Се ми гроб предлежит, се ми смерть предстоит" - говорю и, не вем, отчего, вижу снова тот солнечный день - и его. И - о ужас кромешный. О стыд. Михаил Поздняев * * * Там, где Садовое кольцо легло на белые сады, я угадал его лицо — я целовал его следы. На Лира не был он похож — не те печали-времена — классических подобий ложь оригиналу не нужна. Зеленый свет — рысцой-трусцой, не глядя, по своим делам… Но я увидел, как Варлам Шаламов шел через кольцо: глазниц полуночная тень, проваливающийся рот… Он шел через московский день, сквозь кольцевой круговорот. Пустоты тела и углы и полы с ветром пополам… На сочлененья и узлы пойдет любой железный хлам, и примет каждая щека по вмятине от кулака: твоя натура — потрудись, твоя пора авангардист. Исканьями переболев, увидим как-нибудь и мы, что этого лица рельеф хранят ущелья Колымы. Итоги классовой борьбы невпроворот и невпродых: надсмотрщики и рабы с двадцатых до сороковых… Безбожный труд пойдет не впрок, вернется золото в песок, и встанет горла поперёк у нищих отнятый кусок! За двадцать лет в колымском рву мне столько счастья раб нарыл, что кровью харкаю и рву промежду хрюкающих рыл! Неумирающий конвой внучат и правнуков растит, и тяготеет над Москвой непобедимый срам и стыд. По тихим улочкам ее гуляет с палочкой, в пенсне мемориальное трупье — не наяву — и не во сне… В приюте обмели углы, иконку положили в гроб, потом зарыли кандалы… не глубже, чем в колымский ров… — Помилуй, Боже, и спаси! — Варламия-еретика отпели ангелы Руси и приняли ее века. Надгробных не было речей — он так хотел — и в крайний час от слез и фраз и стукачей избавил и себя и нас. Владимир Леонович